Из Тобольска в Охотск

охотск 1737

Отрывок из романа «Недетские игры»

Лишь только зажили спины и сосланные смогли подняться на ноги, их отвели на пристань и погрузили на дощаники. Привычный путь: по Иртышу, по Оби, затем по Кети, но одно дело, когда ты капитан и отдаёшь команды матросам, а другое — когда ты ссыльный и сидишь, скрючившись, в затхлой сырой «норе». У села Маковского сошли на сушу и добирались пеши через тайгу до Енисейска — большого города с острогом, обнесённым высоким частоколом, с государевым двором, церквями, купеческими лавками, кузнями, солеварнями, своей верфью. Там снова погрузились на суда и по Енисею, едва не разбив дощаники на порогах, вышли в Верхнюю Тунгуску, добежали до Илима, прихотливо плещущегося между двумя поросшими лесом хребтами. На землю уже лёг снег, и от Илимского острога до Усть-Кута шли посуху; хорошо хоть, что через каждые две версты на ямском тракте стояли тёплые избы, а то бы не дойти — морозы тут лютые. В избу набивались так, что и вздохнуть нельзя, спали по очереди.

Усть-Кутский острог невелик: семнадцать саженей с аршином в длину, пятнадцать в ширину, единственная башня — церковь; там всего десять дворов, где живут служилые люди с семьями, судовые плотники да три казака. На низком правом берегу Куты — две соляные варницы; один источник величиной с небольшое озерцо, другой не шире аршина. При варницах — Усольская деревня, кормящаяся с пашен. Слева, на берегу Лены — плотбище, где строили плоты, дощаники, баржи для новой Камчатской экспедиции. Лесу тут много, со всех сторон обступил он Усть-Кут, прижатый сопками к реке, вдоль которой рассыпались горошинами деревушки по три-четыре двора и промысловые заимки. Здесь пришлось зазимовать.

Вдоль берега Лены через каждые двадцать вёрст поставлены виселицы — предупреждение ссыльным, которые задумали бы побег; об этом распорядился Савелий Лаврентьевич Ваксель, три года назад следовавший этим путём к Берингу с тяжёлыми грузами, провиантом и снаряжением. Но и сейчас нашлись отчаянные, которые решились бежать; хотя куда тут убежишь, не зная здешних мест, в мороз, среди кишащей разным зверьём тайги?

Только в начале мая на Лене пошёл ломаться лёд, загудело, загремело дальнее эхо. Река нетерпеливо сбрасывает с себя опостылевший белый саван и сама же в нём путается: громоздятся торосы, и бурливая вода обтекает их, затопляя берега. Но как сошёл лёд, снова погрузились на дощаники и за месяц добрались до Якутска. Этот город Усть-Куту не чета: в крепости — каменный собор, в самом городе — деревянный Спасский монастырь с тремя церквями и колокольней,  три с половиной сотни дворов, правда, добрая треть из них — якутские юрты: высоченные шалаши из сшитой конским волосом бересты, сложенные круглым клином, без окон, с дымовым отверстием наверху. Отсюда начинался самый трудный путь — в Охотск, по усыпанным острыми камнями тропам, вброд через быстрые холодные речки, таща все припасы на себе. У Юдомского Креста слегка перевели дух; здесь были склады провианта и снаряжения, заготовленные для экспедиции добросовестным шведом Вакселем.

За грядой сопок — ровный пустынный берег, покрытый мелкой галькой, сквозь которую редко где пробивается чахлая трава. Здесь ничего не растёт, а ветры свободно гуляют на просторе. Вдоль реки Охоты разбросаны шалаши тунгусов из сшитой вместе рыбьей кожи: летний лов, когда нерка, кета, мальма идут на нерест, весь год кормит. А ещё дальше, где Охота впадает в море, — Охотский острог.

Ссыльных прежде ведут на государев двор, где конвойные сдают их с рук на руки воеводе. Устроив перекличку, их распределяют по работам, и большую часть партии сразу отправляют в порт — туда, где море образует небольшую и неглубокую гавань с песчаной банкой.

По берегу разбросаны неказистые деревянные строения: длинные бараки казарм, выстроенных Мартыном Петровичем Шпанбергом пять лет тому назад, магазины для снаряжения, две часовенки, кузница, дома для офицеров и курные избы для людей. В казармах даже летом холодно и сыро, стены покрываются плесенью, которая сменяет зимний иней. Дрова приходится таскать на себе за шесть вёрст, за водой для питья ходить к реке за две-три версты, а когда подъедены все припасы, люди впрягаются в нарты и отправляются к Юдомскому Кресту за мукой и крупами. Летом они пробавляются рыбой, кореньями, диким луком, заготовленным весной и засоленным впрок, но зимой бывает, что и падалью не брезгуют.

Солнце припекает, но холодный пронизывающий ветер гонит на него барашки облаков, норовя спрятать от людей, и тогда на землю ложится длинная широкая тень, а море свинцовеет и вздыбливается гребешками. Изнемогшие ссыльные садятся прямо на гальку, прижавшись друг к другу и обхватив колени руками. Покормили бы чем, что ли, с утра маковой росинки во рту не было… В порту кипит работа; у самого берега стоят на стапелях два почти готовых двухмачтовых судна, слышатся стук топоров, визг пил, звон железа.

Со стороны большого барака к ссыльным поспешно идёт офицер в красном датском мундире и треуголке, за ним двое матросов в кожаных куртках и суконных штанах до колен. Офицер уже немолод; коротко стриженные седые волосы слегка топорщатся над ушами, под покрасневшими глазами мешки, щёки, покрытые колючей щетиной, прорезаны глубокими складками, худая шея спрятана под тщательно повязанный галстук. Остановившись и оглядев сбившихся в кучку оборванцев, он громко спрашивает:

— Кто здесь Овцын?

Кучка начинает шевелиться, высокий бородатый человек в когда-то синем кафтане с оборванными пуговицами встаёт и, перешагивая через товарищей, выходит вперёд:

— Я Овцын.

Просветлев от радости, Беринг обнимает его за плечи и целует в обе щёки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *