Крымский поход Миниха

взятие Перекопа

Отрывок из романа «Недетские игры»

Как только пробили зорю, Семён Кобылин с облегчением пошёл спать, радуясь, что нынче не его черёд заступать в дозор. Улёгся на телегу поверх мешков, накрылся рогожей и закрыл глаза, не отвечая на шёпотные оклики Никиты Лазарева, которого вечером всегда разбирало поговорить. Никита долго ворочался рядом с боку на бок, кряхтя и что-то бормоча себе под нос, потом затих и он. В лагере быстро наступила тишина, только вздыхали волы, жуя свою жвачку, стрекотали кузнечики да перекликались дозорные вдалеке.

От земли ещё поднимался дневной жар, мешки за день нагрело солнцем, и, несмотря на усталость, от которой ноги налились чугунной тяжестью, сразу заснуть не удалось. В голове толкались обрывки мыслей, перед смеженными веками мельтешили неясные образы, но потом, наконец, воздух посвежел и всё успокоилось, провалившись в чёрный бездонный колодец сна.

Среди ночи Семён проснулся от собственного храпа, дёрнулся, распахнул глаза и уставился непонимающим взглядом в чужое небо, усыпанное звёздами, между которыми словно тёк мерцающий ручей из серебристой пыли. Потом вспомнил, где он, и снова заснул.

Уже неделю отряд из драгунского полка, где служил Семён, и двух эскадронов донских казаков медленно полз по выжженной татарами степи, сопровождая обоз с продовольствием, запасённым в Украине, чтобы доставить его основному войску. Обоз шёл по следам армии Миниха, порой останавливаясь в покинутом ею лагере и не боясь сбиться с пути, размеченного спалёнными посёлками, холмиками братских могил с крестами, кучами сваленных вместе тел убитых татар, над которыми стаями кружилось вороньё… В Перекопе генерал Лесли прихватил с собой для надёжности два полевых орудия, но случая пустить их в ход пока не было — татары не показывались, разве что издали, на вершине невысокого холма, появятся с десяток конных, покрутятся на месте, да и пропадут.

Что за страна! Ровная, как скатерть, глазу зацепиться не за что. Ни лесу, ни рощицы. Речек – раз, два и обчёлся, да и вода в них солона, пить не станешь. Днём негде пристать на отдых, тень только и найдёшь, что под обозными телегами, а солнце припекает. Обоз большой, подвод многие тысячи, потому что всё приходится везти с собой: пики для отражения татарской конницы, воду в бочках, дрова для костров, сено для лошадей и для волов… Волы идут медленно, погоняй-не погоняй, в день получается сделать не больше двадцати вёрст. В суконном кафтане жарко, пот ручьём течёт по спине, пить охота, но воду выдают только на привале и понемногу. Скучно, муторно, в сон клонит…

Барабаны, выбивавшие тревогу, разорвали сон в клочки. «В ружьё!» — кричали ротные. Семён скатился с телеги, наспех натянул сброшенные вечером сапоги, схватил ружьё, лядунку и, на ходу надевая её через плечо, побежал за другими строиться.

Рассвет только занимался, утреннюю зорю ещё не били, но казаки, выезжавшие в ночной дозор, увидели большой отряд татар, примчались назад и подняли тревогу. Едва солдат построили в две шеренги позади рогаток, которыми огородили лагерь, как послышался странный лёгкий свист — полетели стрелы. Кто-то вскрикнул, схватившись за рану, но до смерти никого не убило. Генерал приказал переворачивать крайние телеги обоза и укрываться за ними; хорошо, что волов на ночь распрягли. И тут же со всех сторон раздались улюлюканье, вой, свист — на лагерь мчались татары.

Семён видел их в первый раз и на мгновение невольно застыл, раскрыв рот и дивясь на диковинную картину, однако окрик командира быстро вернул его на землю:

— Оружие к бою! Без команды не стрелять! Заряжай!

Привычными движениями, как на учении, Семён нажал на кресало, достал из подсумка патрон, скусил бумажный конец, насыпал на полку ружья пороха, закрыл её, опустил ружьё прикладом к ноге, вытряхнул в дуло оставшийся порох, заткнул туда пальцем пулю и пыж, вытащил шомпол, прибил патрон, вложил шомпол обратно в паз на ложе ствола и приготовился стрелять.

— На пле-чо! Товсь! Кладсь!

Прищурив левый глаз, Семён смотрел на приближающихся всадников с саблями и луками и почему-то не боялся стрел. Он выбрал себе одного и целил поверх головы приземистой гривастой лошадки.

— Первая шеренга! Пли! Вторая шеренга! Пли! Заряжай!

В пороховом дыму было трудно разглядеть, попал или не попал. Но атака смешалась, ржали кони, некоторые остались без всадников… Татары отступили, развернулись и снова понеслись на приступ, но тут жахнула одна из пушечек, заряженная картечью, и на землю разом упало человек десять. Татары заверещали и поворотили коней.

— Га! Не любишь! — радостно закричал Никита.

Но татары вернулись. Они появлялись то с одной стороны, то с другой, то с нескольких сторон сразу, и даже новые опустошения, производимые в их рядах картечными выстрелами, не ослабляли их решимости. Семён скусывал патрон, забивал в ствол пулю, становился на колено, целился… Теперь он стрелял только тогда, когда явственно мог различить скуластое лицо под островерхой мохнатой шапкой.

Солнце поднялось уже высоко, бой шёл четвёртый час – без роздыху, без остановки. Ряды конных сильно поредели, и тогда татары, несмотря на ружейный огонь, побежали в атаку пешком, подобравшись к самым рогаткам.

— Штыки примкнуть! Сабли наголо! — крикнул сам генерал Лесли, стоявший возле пушки. Он выхватил шпагу, бросился вперёд и пронзил насквозь татарина, пытавшегося выдернуть рогатку, чтобы сделать проход для своих.

Ротный скомандовал примкнуть штыки и вытащил из ножен шпагу, готовясь к рукопашной. Семён видел, как побелели косточки на кулаке, которым он сжимал рукоять. Но тут сзади раздался резкий, разбойничий свист, земля задрожала от копыт, и эскадрон донцов, расскакавшись галопом, перемахнул через рогатки и принялся рубить убегавших татар. Через несколько минут всё было кончено; донцы вернулись, приветствуемые криками «ура!» и волоча за собой на аркане двух пленных.

Из осторожности остаток дня провели в лагере: генерал не хотел рисковать и подвергать обоз возможному нападению в походе. Раненых от работы освободили, а остальные тщательно смазали дёгтем все оси и колёса, чтобы не скрипели, уложили и закрепили груз, чтобы ничего не бренчало. На закате, выслав вперёд дозоры, выступили, построившись в каре. Разговаривать, шуметь, петь песни было запрещено, и Никита очень этим тяготился. Семён, чтобы не заснуть, вспоминал минувший бой или смотрел на звёзды. Когда они начали бледнеть, впереди показалась высокая каменная стена с большими крепкими башнями. Пришли.

Появление обоза стало праздником: хлеб уже два дня как вышел, мяса солдатам не давали целых две недели, а в городе удалось найти только пшеницу да сорочинское зерно, которое солдаты сами мололи ручными мельницами, взятыми в брошенных татарских домах. Но разве это еда! Так, живот обмануть. Да и воды хорошей нет; в колодцы турки и татары, прежде чем сбежать, побросали всякую падаль. Надо новые отрыть, но на это потребно время, а пить-то хочется. Больных уже, почитай, с два полка наберётся, кровавым поносом исходят.

Город, взятый Минихом без боя, назывался Гезлёв, но русские прозвали его Козловым. Турки ушли оттуда, подпалив дома армянских купцов, а ценности, которые не смогли унести с собой, спрятали в подвалах и колодцах. Солдаты их там быстро нашли, и Никита, наслушавшись рассказов про кучи золота и жемчугов, ходил мрачнее тучи: вот ведь счастье какое людям привалило, и сражаться не пришлось, а добыча царская!

Войско расположилось лагерем в степи, в самом же городе стояли на квартирах только высшие офицеры. Юрий Фёдорович Лесли остался при своём отряде и жил в палатке, но сразу по прибытии отправился на доклад к командующему. Когда подтянутый худощавый генерал в обшитом золотым галуном мундире и напудренном парике поскакал в город, сопровождаемый сыном-адъютантом и двумя ординарцами, Семён и Никита проводили его взглядами.

— Эх, мать честная! — выдохнул Никита. — Одной канители, небось, на сто рублёв ушло!

«Конь у генерала — загляденье», — подумал Семён.

Его с парой других солдат послали отвезти муку в пекарню, и он обрадовался: можно город посмотреть. Улицы такие узкие — двум телегам не разойтись, а то и одной не проехать, поэтому мешки навьючили на лошадей, и солдаты вели их в поводу. Семён, дивясь, вертел головой, но многого увидеть ему не пришлось: дома всё больше каменные, богатые, но чаще спрятаны за высокими заборами, на улицу выходит глухая стена. Казаки говорили, что за ней, во дворе — сады и фонтаны. Несколько раз по пути попадались площади, где стоял большой дом, словно накрытый котлом, а рядом — два островерхих столба, иглами уходящие в небо. Семёну сказали, что это басурманские храмы. Но самое главное чудо явилось ему на обратном пути, когда они возвращались другою дорогой. Дома расступились, и за ними открылась бескрайняя синяя ширь, подёрнутая легкой рябью, — море.

Забыв обо всём на свете, Семён подбежал к самой воде, увязая сапогами в рыхлом песке, а потом дошёл до конца мола и, стоя спиной к каменным бастионам, смотрел туда, где округлый окоём отделял лазоревую скатерть воды, мерцающую солнечными блёстками, от голубой пустыни неба. Он простоял бы там незнамо сколько, если бы товарищи не увели. И то сказать: опоздаешь на поверку — попадёшь под батоги.

Выйдя за ворота, Семён снова замер в изумлении: возле городской стены во много рядов стояли люди в широких шароварах, бешметах и  круглых шапочках и, оборотившись к югу, произносили что-то нараспев, потом вдруг разом поклонились, выпрямились, разом же опустились на колени на расстеленный коврик и, опершись на руки, ткнулись лбом в землю. Сели на пятки: «Аллаху акбар!», снова ткнулись в землю.

—  Кто это? — спросил он у проходившего мимо солдата.

— Турки пленные, — скривился тот. — С самого Перекопа их за собой таскаем, наказание одно. Самим есть-пить нечего, а их корми да охраняй, чтоб не убегли.

— А чего это они?

— Молятся. По пять раз на дню вот так в землю кидаются. Первый раз перед рассветом, потом в полдень, к вечеру, как солнце садится и как заря погаснет. Беда с ними.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *