Теперь уже ясно, что эта моя книга в издательстве «Вече» не выйдет. «Происшествие 14 декабря» — не то событие в истории России, юбилей которого (как-никак, 200 лет) будут пышно отмечать всей страной. Роман, впрочем, не об одном лишь этом происшествии. В нём рассказывается обо всём, что случилось в 1825 году, начиная со свадьбы Сергея Волконского и Марии Раевской и приезда Ивана Пущина к лицейскому другу Александру Пушкину в Михайловское. Разногласия между различными тайными обществами — личные и идеологические, — не позволявшие им объединиться. Неожиданная смерть Александра I и чехарда с наследованием престола, потому что об отречении от него Константина Павловича знала только горстка людей, а народ о таких вещах оповещать нужды нет. Донос Майбороды и самопожертвование Ростовцева. Мятеж на Сенатской площади показан глазами Николая I. Помимо бунта Черниговского полка, рассказано и о попытке Константина Игельстрома взбунтовать Литовский корпус, окончившейся бескровно, но тоже наказанной сурово. А кроме того, упомянуто о беспорядках в деревнях, начавшихся после известия о том, что «царь дал волю, а ее утаили». Ну и, конечно, причудливые линии отношений между героями, вычерченные самой жизнью: Каховский, стрелявший в Милорадовича, был годом раньше отвергнут Софьей Самойловой, которая в октябре вышла замуж за Антона Дельвига — товарища Пушкина, Пущина и Горчакова; князь Горчаков пытался спасти Пущина, отдав ему свой паспорт за границу… Разумеется, не обошлось и без поляков и Фаддея Булгарина — персонажа, объединяющего собой все мои книги из цикла «Польский бунт».

Эпиграф к роману взят из письма П.Г.Каховского к Николаю Павловичу, написанного уже в Петропавловской крепости:

«Государь! что было причиной заговора нашего? Спросите самого себя, что как не бедствие отечества? Добрый Государь! я видел слезы сострадания на глазах Ваших. Вы человек, Вы поймете меня! Можно ли допустить человеку, нам всем подобному, вертеть по своему произволу участью пятидесяти миллионов людей? Где, укажите мне страну, откройте историю, – где, когда были счастливы народы под властью самодержавной, без закона, без прав, без собственности? Ах, Государь, злодеи те, злодеи и Вам и нам, которые унижают в глазах Ваших человечество или обвиняют народ пред одним лицом.»

Отрывок из последней главы приведен в разделе Разное, а вот её окончание:

А, знакомая фигура! Греч поспешил навстречу, старательно изображая удивление.

– Фаддей! Какими судьбами! Уж и не чаял увидеть тебя: все говорят, что тебя взяли или скоро возьмут.

Булгарин попытался улыбнуться своими толстыми губами, делая вид, что принял эти слова за шутку.

– Кто же эти все?

– Не могу сказать. Дал слово чести. Но Каховский написал черным по белому, что ты вечером 14 декабря был у Рылеева и рассказывал о ранах Милорадовича.

Фаддей побледнел.

– Это ты от Ивановского¹ знаешь?

– Не могу сказать, – повторил Греч. – Впрочем, тебе, надо думать, зачтется арест Хлебопекаря: его ведь узнали по твоему описанию.

– Вот еще выдумал! Отчего же по моему? – лицо Булгарина пошло пятнами.

– Да я сам его видел, мне Шульгин показал, неужели же я руку твою не узнаю? – безжалостно продолжал Николай Иванович. – Кюхельбекеру в Варшаве следовало толковать с поляками, они бы ему помогли, ведь среди них немного сыщется таких верноподданных, как ты, Фаддей. А он, глупец, прибился к русским. Зашел в какую-то харчевню в Праге, где пировали гвардейцы, и давай с ними беседовать, пивом угощать. Унтер-офицер узнал его по приметам – «Братцы, хватайте его!» Унтера за этот подвиг произвели в офицеры; может, и тебе награда перепадет.

Редеющие волосы на круглой голове Булгарина увлажнились: Фаддея прошиб пот. Греч удовлетворенно посмеивался про себя.

– Мне никаких наград не нужно, – с обиженным видом сказал Булгарин. – Я ни в чём не поступил против чести. А ежели кому помогаю, то всегда от чистого сердца. Скажи мне лучше, есть у тебя «Басни» Крылова?

– На что тебе?

– Грибоедов просит для Жуковского.

Жуковский, для которого хлопотал Фаддей, был армейским капитаном, охранявшим арестованных в Главном штабе и не гнушавшимся принимать от них мзду за разные мелкие услуги. За неимением места на гауптвахте Зимнего дворца, новых арестантов отправляли в Главный штаб, в комнату в нижнем этаже, имевшую выход прямо на тротуар через двойную стеклянную дверь. При желании оттуда можно было бы легко сбежать: караул нередко спал мертвым сном, а дверь оставалась не заперта, но никто этого не делал. Товарищами Грибоедова оказались Завалишин, граф Мошинский, два полковника и генерал, проглядевшие «заговор» в своих частях, а еще шестидесятилетний предводитель дворянства Екатеринославской губернии, которого взяли по ошибке вместо сына-гусара. Все они содержались за свой счет, обед брали из ресторации, а по вечерам могли выходить на прогулку в сопровождении унтер-офицера. Грибоедов ежедневно писал записочки к Булгарину, давая ему разные поручения; «любезная Пчела¹» уже доставил ему денег и снабжал книгами по требованию, забегая в типографию Греча на углу Невского и Морской.

– А что Грибоедов? Получил уже ответ на свое письмо к государю? – сочувственно спросил Греч.

– Нет еще, и томится этим. Прошло уже больше трех дней! Хотя Ивановский говорил ему в крепости, что он Комитетом оправдан начисто как стекло и непременно будет освобожден. Но Дибич на него за что-то сердит. Александр боится, что ему еще долго воли не видать… Съезжу-ка я к Ивановскому, поговорю с ним! – воскликнул вдруг Фаддей, озаренный блестящей идеей.

– Поезжай, поезжай.

Греч посмотрел вслед Булгарину, который, позабыв про книгу, припустил к выходу пританцовывающей походкой, усмехнулся и покрутил головой.

***

В трактире было шумно, душно, смрадно, в нос шибали запахи кислой капусты, лука и табака. Спустившись по ступенькам, истертым посередине множеством ног, мужики пристроились за липким столом, спросили себе «штей» и чаю.

– Эй, дядя! Никак, опять ты? – окликнул их кто-то с другого конца стола. – Ну что, побывал во дворце?

Несколько голов заинтересованно повернулись, ближние разговоры стихли, только сосед мужиков продолжал сосредоточенно хлебать из миски, прерываясь лишь на то, чтоб откусить кусок слоеного пирожка. Окликнувший встал со своего места и пересел поближе. Это был мастеровой в длинном кожаном фартуке.

– Я тебя помню, дядя, – сказал он, обращаясь к мужику постарше, с окладистой сивой бородой. – Ты был тут с месяц назад, прошение подавал. И тебя тоже помню. У меня на лица память хорошая!

Половой принес миску щей. Крестьяне, перекрестившись, достали деревянные ложки и молча принялись за еду, но сапожник от них не отставал.

– Так что же, дядя? Пустили вас к царю? Пожаловались вы ему на барина своего?

– Да отстань ты, леший! – не выдержал второй мужик, лет сорока, с узким испитым лицом, покрытым жидкой рыжеватой растительностью.

– Не пустили, значит! – насмешливо протянул приставучий сосед.

– К самому царю не пустили, а жалобу взяли, – степенно ответил наконец старший из ходоков. – Псковскому губернатору перешлют.

– На что жалобу-то? – вскинул голову насытившийся мужик. – Мы тоже в деревне хотим барину жаловаться на управляющего, а вы, никак, к самому царю?

– И мы сперва барину жалиться хотели, да по дороге вразумили нас, – стал ему объяснять ходок помоложе. – Бурмистер что? Он волю барску исполняет, хоша и себя не забывает, конечно. Оны, барин-ста, давно в городе живут, им сюравно, а у нас-тка, в деревне, как Литва прошлась! Оброк таперя сорок один рубль, а не тридцать, да сверх того лён чесать задаром, да лесу доставь на своих конёх!

Слушавшие этот разговор разом зашумели: каждому было, что добавить и на что посетовать. Посыпались рассказы о том, как мужики в самом деле ходили к самому царю и тот принял их милостиво, а вот генерал-губернатор новый, Кутузов, тот зверь: как узнает, что без паспорта, так сразу гнать в три шеи – жалует царь, да не жалует псарь!.. Сапожник молча переводил свой взгляд с одного на другого, недобро кривя губы.

– Эх вы, мужичье! – воскликнул он насмешливо. – Не с просьбою надо идти, а с грозьбою!

Все снова затихли, глядя на него; некоторые опасливо отодвинулись и отвернулись.

– Покойный царь-то волю хотел вам дать, да Сенат всё по-своему переделал! – продолжал сапожник.

Этими словами он вновь привлек к себе всеобщее внимание. Поманив пальцем заинтересованных его рассказом, чтобы сблизили головы, он понизил голос.

– Перед тем как ехать в Таганрог, государь велел объявить Манифест – благодарность русскому народу за войну с французом, а царское спасибо, уж известно, только вольный человек может получить! Распорядился, значит, он так, сел в карету и уехал, а Сенат от себя напечатал неправильный указ, чтоб, значит, людей по-прежнему можно было продавать – и семьями, и вразбродь, и как угодно. А как царь-то помер, Сенат думал, что с него и взятки гладки. Но не тут-то было! Господа офицеры про царскую волю знали. Вышли они на Сенатскую площадь и требовали волю народу за двенадцатый год. Полки привели с собой, с ружьями, а про пушки забыли. Сенат то смекнул и, чтоб взять верх над господами офицерами, которые крестьян жалели, пушками их и перестрелял. У меня как раз лавчонка там, возле Сенатской, я это всё собственными глазами видал.

– А я слыхал, что государь и не помер вовсе! – подхватил еще один из сидевших за столом. – Как был он в Таганроге, подъехал раз ко дворцу своему с заднего крыльца, а там солдат стоит на часах. «Не извольте, – говорит, – государь, ходить на крыльцо, вас тут убьют из пистоли.» Царь его и спрашивает: «Хочешь ли ты за меня умереть? Я тогда весь род твой вознагражу, коли жив останусь.» Солдат отвечает: «Я за вас клялся голову сложить; в бою ли, нет ли, это мне всё едино; согласен.» Ну, государь надел солдатов мундир и стал вместо него на часы, а солдат нарядился в царевы шинель и шляпу, лицо рукавом прикрыл и пошел во дворец. И как только он вошел в самые первые комнаты, так в него и выпалили из пистоли – барин один, только он выпалить-то выпалил, да не попал, а сам упал на пол без чувств. Солдат повернулся идти назад, но тут по нём другой выпалил и пристрелил его. Настоящий же государь, заслышав пальбу, бросил ружье и бежал неведомо куда, только жене своей письмо написал: похороните, мол, этого храброго солдата, как меня самого, а семью его озолотите…

За разговором никто и не заметил, как к выходу, перемигнувшись с половым, протиснулся плюгавенький человек средних лет, накинул выцветшую фризовую шинель с разновеликими воротниками по старой моде, покрыл плешь потертой шляпой и, выбравшись на набережную Мойки, поспешил к Полицейскому мосту.