3949285 During his imprisonment Bunyan wrote The Pilgrims Progress, from English Literature pub.by T C & EC Jack, c.1920 (colour litho) by Skelton, J. R. (1888-1924); Private Collection.
Этот исторический роман был написан летом 2024 года, сразу после выхода «Рокового времени», однако издательство «Вече» отказалось его опубликовать из конъюнктурных соображений. Вот его краткое содержание:
1823 год, Франция готова вторгнуться в Испанию, чтобы искоренить в ней либерализм и восстановить союз Бурбонов-самодержцев. Грядущая война непопулярна в обществе, поэтому цензура и полиция преследуют инакомыслящих. Жозеф Магалон, молодой директор литературного журнала, приговорен к тюрьме и штрафу за дискредитацию военных чиновников; его подвергают тому же режиму, что и уголовников, называя это проявлением гражданского равенства. Неожиданно для властей, «дело Магалона» получает громкий резонанс, за него вступаются не только оппозиционеры, но и умеренные роялисты: министр Шатобриан, затеявший поход в Испанию, и молодой поэт Виктор Гюго.
Книга, как обычно, написана на документальной основе, в ней нет выдуманных персонажей. Для читателя это был бы случай многое узнать о молодых годах Виктора Гюго и о его семейной драме, о поэте Беранже, оказавшем большое влияние и на русскую демократическую общественность 19 века, а «дело Магалона» упоминается Бальзаком и Стендалем, а также другими писателями того времени, как нечто всем хорошо известное. Кроме того, эти события важны для понимания настроений в среде будущих декабристов, которые читали отчеты о заседаниях французского и английского парламентов в иностранных газетах. Поэтому я не вижу причин, почему хотя бы посетители моего сайта не должны узнать о существовании этого романа.
Что так не понравилось издательству? Вот отрывок из выступления в Национальном собрании депутата Манюэля, которого исключили за дерзские речи:
«– Разве контрреволюция не самая опасная, не худшая из революций? Во-первых, ей нужно уничтожить всё, созданное революцией, вернуть нацию в ее прежнее состояние, то есть в такое, когда потрясение основ казалось ей единственным возможным лекарством от всех бед; во-вторых, к несчастьям, вызванным революцией, добавляются несчастья, вызванные ее подавлением, и всё это ради того, чтобы прийти к неизбежной новой революции.
«Браво!» – закричали слева. Манюэль продолжал:
– Представим себе самый благоприятный исход: Испания покорена, сопротивление сломлено, но когда-нибудь вы выведете оттуда войска, вы не сможете держать их там вечно. Что вы предпримете, чтобы не допустить в Испании новой революции? Господа, попробуйте отыскать в Истории пример революции в пользу свободы, которая ни разу не была побеждена. Ее можно временно задавить, но породивший ее дух свободы непобедим; подобно Антею, он возвращает себе силы, оказавшись повержен на землю. Вспомните, как горстка гельветских пастухов сопротивлялась всей мощи Австрии, а кучка голландских рыбаков восторжествовала над армиями Филиппа II! Да разве мы с вами, в наши дни, не видели, как малочисленные американцы победили могущественную Англию? Наконец, разве сама Франция не сопротивлялась целых тридцать лет силам всей Европы, сплотившимся против ее славы и свободы?»
На это мне сказали, что нельзя столь явно призывать брать пример с Франции, когда она даже Олимпиаду как следует организовать не умеет.
А вот эпиграф к роману — мой собственный перевод стихотворения Беранже «Бесконечно малые, или Геронтократия» (в сокращении), отличающийся от перевода В.Курочкина:
Нас заменил народ пигмеев,
От славы тень осталась нам.
Былых героев и злодеев
Лишь призрак бродит по ночам.
Для мелких внуков великанов
Все их деянья велики.
Нам новых не родить титанов,
Но всё у власти старики.
Повсюду попиков орава:
Кадят, клянут — всё в свой черед.
Молитвы эти — та ж отрава:
Что ни восславят, всё сгниет.
Стоят со свечками вельможи,
Им отпускают тут грешки.
Куда ни глянь, тупые рожи,
Но всё у власти старики.
Всё измельчало: мысли, души,
Дворцы, заводы, города,
Кораблик в море, а на суше
Пасутся мелкие стада.
В стране народца не хватает,
Ужасно тощи кошельки,
И армия бесследно тает,
Но всё у власти старики.
Желающие ознакомиться с романом могут связаться со мной лично, и мы решим этот вопрос.
2 Комментарии
Отрывок из первой главы. (Эжени — жена Жозефа Магалона)
Сложность мужского костюма и пристальное внимание, какое ему уделяют в Париже – еще одно различие с Нимом, к которому трудно привыкнуть. Мужчины, желающие вращаться в свете, обязаны следить за модой, как женщины, и каждый год обновлять свой гардероб, обзаводясь утренним, дневным и вечерним платьем. Сколько лишних расходов! Конечно, Эжени с Жозефом не ездят на балы. Поселившись в Париже после свадьбы, они ограничивались танцами в парке Тиволи или в «Гранд-Шомьер», куда приходила веселиться безденежная молодежь. Но как владелец журнала, Жозеф бывает в разных присутственных местах, на званых вечерах, беседует с чиновниками и литераторами, а парижане судят о людях по одежке.
«Альбом» создавался как журнал «об искусстве, моде и театре», и модным новинкам там по-прежнему отводится много места, хотя Жозеф, купив это издание меньше года тому назад, хотел вывести на первый план литературную критику. Он ведь сам поэт, его коробит от пошлости, выспренних од «на случай», бездарных подражаний древним или Оссиану. Месяца через два в редакцию пришел Алексис Дюмениль – известный историк, автор нескольких серьезных трудов, только что закончивший книгу об испанском короле Филиппе II, – и сразу повернул дело по-своему: он считал необходимым выйти за узкие рамки театральных новостей и сплетен, говорить с читателем о важных вещах – религии, морали, философии, как просветители восемнадцатого века. У Дюмениля нашелся союзник – Альфонс Рабб, приехавший в столицу из Марселя, где он выпускал свою газету. Эжени поражалась учености этих еще далеко не старых людей: о чём ни спроси – всё знают! И готовы пойти на смерть за свои убеждения. Вдвоем они ополчились на иезуитов, разя своими перьями этих «воцерковленных безбожников» и лицемеров, «тиранов сознания», забравших в свои руки систему образования, да и вообще всё государство. В «Альбоме» публиковали очерки современных нравов, высмеивая всё постыдное и позорное, разоблачали современных тартюфов, перелистывали страницы истории, не отворачиваясь от самых кровавых сцен – Варфоломеевской ночи, преследований еретиков в Испании, разгроме русскими поляков, отчаянно пытавшихся отвоевать свою растерзанную родину… Если прежде «Альбом» появлялся только по субботам, то под управлением Жозефа он стал выходить дважды в неделю, и количество подписчиков значительно возросло.
Конечно, никакой прибыли он не приносил. Жозеф потратил на покупку журнала родительское наследство, зато осуществил свою давнюю мечту. Сотрудников редакции он подобрал себе под стать: молодые, пылкие, бескорыстные, умные, образованные, чистосердечные и храбрые. А мужество журналисту необходимо. Как раз в конце марта прошлого года был принят закон о наказаниях за «преступления, совершенные путем печати», журналистов сразу начали преследовать по суду за «инакомыслие» и «дурные намерения». Тираж «Альбома» уже арестовывали девять раз! Когда Жозефу в первый раз принесли повестку в исправительную палату, к следственному судье, Эжени страшно перепугалась: «полиция», «следствие», «суд» – от таких слов ее бросало в дрожь. Но до сих пор всё заканчивалось благополучно (тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить). Нападки на газеты «Драпо блан» и «Котидьен»*, с которыми сотрудничали бóльшие католики, чем папа Римский, и бóльшие роялисты, чем сам король, не сочли преступлением. Может, и в этот раз всё обойдется?
Отложив в сторону недошитую сорочку, Эжени прошла в комнату мужа и, после долгих колебаний, отворила дверь в узкий пенал, служивший ему кабинетом и библиотекой. Здесь было темно, пришлось зажечь лампу. Письменный стол завален подшивками журнала, но последнего номера, от 30 января 1823 года, не найти: его изъяли. Нет, где-то должен быть спрятан один экземпляр! Верхний ящик стола заперт; наверное, журнал там… Вдруг взгляд Эжени упал на краешек газеты, торчавший из-под стопки книг, – знакомые строчки! Она сняла книги. Типографская краска местами смазалась… Это оказался «летучий листок», в котором перепечатали статью Жозефа (подписанную, разумеется, инициалами):
«В канун войны, которая, судя по ее мрачным предвестникам, обещает быть щедрой на несчастья, пылкая радость людей, призывающих ее всей душой – хотя она несет горе для всей страны, – эта безумная радость не знает границ… Она растекается по газетам потоками гордыни, смешанной с высокомерным презрением или злословием в адрес их противников, которые кажутся им подавленными; даже не знаю, делает ли преждевременное торжество их еще более смешными или отвратительными. Наконец-то они толкнули правительство на сей опасный путь: дело сделано, они победили, они взяли верх…»
Тут же приводилась «сценка на Бирже», сочиненная, верно, редакционным шутником Шола и снабженная смешными картинками: один делец сообщает другому, что «война объявлена», и курс ренты тотчас падает с 93,5 франков до 85,5. Первый продолжает вываливать на приятеля новости, гордясь своей осведомленностью: командовать войсками будут генерал-майор Лористон! Генерал Бордесуль*! Герцог де Г***! Генерал де Сен-Ш***! Генерал де Б***, сражавшийся при Ватерлоо! При объявлении каждого имени курс падает всё ниже и ниже, пока не скатывается до 63,5 франков, а собеседник хватается за голову.
Под картинками шла гневная фраза о том, что «Альбом» разжигает ненависть и пренебрежение к правительству Короля, оскорбляет высокопоставленных офицеров, назначенных командовать испанской армией… Что за глупости! Во-первых, никого еще никуда не назначили. Король только выступил с тронной речью перед обеими Палатами, заявив, что сто тысяч французов под командованием принца из числа его близких родственников готовы отправиться в поход, чтобы сохранить испанский трон за правнуком Генриха IV, защитить Испанию от разорения и примирить ее с остальной Европой… Эти картинки высмеивают болтливых всезнаек, поднимающих панику, – неужели непонятно? Какие дураки!
Большое место в романе отведено семейным драмам Гюго, в числе которых — сумасшествие Эжена, среднего из братьев.
«Виктор почувствовал холодок в животе, как всегда при мысли об Эжене.
Отец забрал его из лечебницы доктора Эскироля, и почти весь июнь Эжен провел в военном госпитале Валь-де-Грас, пока Виктор не устроил через Корбьера его перевод в Шарантон – в загородную лечебницу для душевнобольных, находившуюся в ведении министерства внутренних дел. (В разговорах и даже в письмах к отцу Виктор остерегался упоминать это название, ставшее нарицательным, предпочитая ему Сен-Морис – название соседнего пригорода Парижа.) Эжена содержали там за казенный счет, на два с половиной франка в день, то есть по второму разряду – в отдельной комнате, а не в общей; Виктор робко просил отца добавить к этому небольшую сумму, чтобы перевести брата в первый разряд: тогда ему предоставят апартаменты из нескольких комнат, он сможет иметь при себе слугу. (…)
Лечащим врачом брата стал добрый друг доктора Флёри, это внушало надежду на выздоровление, и месье Фуше также задействовал свои связи в медицинских кругах, чтобы за больным ухаживали получше. К тому же в Шарантоне совсем иной подход к лечению душевных болезней (хотя и там используют смирительные рубашки, холодный душ и ванны): пациентам разрешены прогулки в саду и даже за городом, с дозволения врача; там есть общие залы, где можно играть в бильярд, шашки, шахматы, имеется библиотека. Возможно, это рассеет меланхолию Эжена, которая грозит превратиться в мономанию: все его речи, поступки, взгляды выдают неодолимую тревогу, страх перед некой опасностью, которая якобы нависла над ним.
Доктор Эскироль излагал Виктору теорию о том, что у брюнетов-сангвиников плотного телосложения болезнь протекает острее, тогда как у голубоглазых блондинов-флегматиков помешательство не столь ярко выражено, зато часто переходит в хроническое безумие, к липемании же чаще всего склонны именно черноглазые брюнеты. Еще он расспрашивал о том, чем Эжен болел в детстве, не случалось ли у него внезапных кровотечений из носа, не было ли в их роду безумцев. Всё это ужасно раздражало Виктора, внушая неприязнь к врачу, поскольку своими расспросами тот возвращал его к разговору с братом: «Мы с тобой совершенно не похожи… Ты не Гюго, Виктор…»
После того свидания с Эженом Виктор долго не мог заставить себя снова сходить в лечебницу. Чувство долга перед братом возобладало, но отныне Виктор разговаривал только с доктором Эскиролем, хотя по-прежнему не соглашался с ним. Умозаключения врача казались ему ложными, его объяснения – пустыми; когда отец прислал, наконец, вексель на четыреста франков в уплату за пансион, Виктор с легким сердцем перестал ходить на улицу де Бюффона, посвящая всё свободное время своей дорогой Адель. В Валь-де-Грас ездил Абель в своем военном мундире. На посещение Шарантона требовалось разрешение, добыть которое было очень трудно (правило изоляции от родных считали непреложным все врачи без исключения), но Абель смог разузнать, что пока перемен к лучшему нет, в первое время Эжен даже отказывался от еды, хотя в Шарантоне кормят очень хорошо, независимо от разряда: похлебка, каша, мясо, птица, рыба, сладкое, фрукты, вино, – но потом природа взяла свое, и он стал садиться за стол вместе со всеми.
Кто эти «все»? Личность пациентов – тайна, которую врачи тщательно оберегают. Сколько товарищей по несчастью Эжен каждый день встречает в столовой, тоже выяснить невозможно. Однако теперь, когда семью Гюго постигло такое несчастье и Виктор стал более восприимчив к этой болезненной теме, из разговоров со знакомыми в редакциях и гостиных, из обрывков фраз, случайно подслушанных на улице или в кафе, складывалось впечатление, что помешательство – не такое уж редкое явление. Почти каждый знал кого-то, кто знал еще кого-то или состоял в родстве с кем-то, помещенным в Шарантон. Туда попадали люди, чудом избежавшие гильотины во время Террора. Религиозные фанатики, на чьих глазах оскверняли храмы и убивали священников. Жертвы несчастной любви. Офицеры, бывшие на Сан-Доминго или сражавшиеся в Испании. Жены офицеров – не дождавшиеся или дождавшиеся мужа с войны. В каждый рекрутский набор в скорбный дом отправлялись либо сами рекруты, порой пытавшиеся покончить с собой, либо их близкие. Еще там были «короли» Испании, Португалии, Неаполя, уверенные, что император отдал венец именно им, или пророки, беседовавшие с архангелами. Кроме того, при Империи Шарантон превратили в политическую тюрьму и объявляли сумасшедшими неудобных людей, отправляя их в больницу и заставляя платить из своего кармана за «лечение». (После отречения императора их, скорее всего, выпустили.) Древнее здание облеплено пристройками, которые приходилось возводить, чтобы вместить всех пациентов; его хотят полностью переделать… Лишь бы соседство стройки не повредило Эжену.
Шарантоном заведует доктор Руайе-Коллар – брат депутата-доктринёра. Судя по недомолвкам врачей из числа знакомых месье Фуше, репутация у него небезупречная. Было несколько неприглядных историй, когда семьи добивались через суд признания недееспособным кого-либо из родственников, ссылаясь на врачебное заключение Руайе-Коллара, а потом на него подавали жалобы… И еще он некрасиво поступил с бывшим директором Шарантона аббатом Кульмье, который устроил для больных не только огород, где они могли работать для своего развлечения и пропитания, но даже театр, где ставил пьесы собственного сочинения самый знаменитый пациент этой лечебницы – маркиз де Сад. На представления театра сумасшедших приезжала публика из Парижа, платя за вход! Но Руайе-Коллар считал, что автор «Жюстины» не лишился ума, а потерял совесть. Кульмье обвинили в безнравственности, в педофилии, в попытке изнасилования, в пьянстве – на основании ложных свидетельств людей, оказавшихся на крючке у главного врача, потому что у них самих было рыльце в пушку. Маркиз де Сад умер в четырнадцатом году, Кульмье – в восемнадцатом, так и не восстановив свое доброе имя: от слухов, как от дегтя, быстро не отмоешься…
Вот от чего Виктору было тоскливее всего – от невозможности доверять людям безгранично. В детстве мать, отец, крестный были для него сияющими ангелами в белых одеждах, врач, державший в своих руках здоровье и жизнь вверившихся ему людей – существом высшего порядка. А теперь он сомневается в мудрости и порядочности врачей и даже в безгрешности маменьки! «Ты не Гюго, Виктор… Крестный был тебе не только крестным отцом…»